Ivendar (ivendar) wrote,
Ivendar
ivendar

Сергей Говорухин — Миниатюры

IMG_4214_1

Он – человек, у которого все сложилось плохо. Я – человек, у которого все сложилось хорошо.
И потому вечерами я удобно устраиваюсь в кресле, включаю музыку, закуриваю и начинаю думать о своей неудавшейся жизни. Как выясняется, моя скупая биография переполнена трагическими событиями. Меня бросали, отвечали неблагодарностью на мои юношеские порывы, били за справедливость…
И вообще, я начинаю сознавать, что единственный выход из создавшегося положения – самоубийство. Но повеситься не хватает мужества, сброситься с крыши дома – страшно, утопиться – тем более.
Я тушу сигарету и выхожу на улицу. Там я встречаюсь с ним – человеком, у которого все плохо.
С ним как–то сразу становится легко и безмятежно. Он болтает о всякой чепухе, заговаривает на тему любви в творчестве Блока или о кибернетике, которая, прежде всего, непостижима для него самого. Он улыбается каждому, превращая серьезное в простое, разрешая легкомысленными советами казалось бы неразрешимые проблемы. Он подходит ко мне, улыбается, протягивает руку, и я не могу не улыбнуться в ответ.
Я – человек, у которого все сложилось хорошо. Он – человек, у которого все сложилось плохо.

Каждый из нас знает, что такое счастье. Только нужно подгадать время, чтобы спросить об этом.

Как хочется, чтобы судьба зашвырнула меня в какой–нибудь город, и, улетая оттуда в ожидании бесконечно откладывающегося рейса, я бы сидел в аэропортовском буфете, потягивал дешевый портвейн, основательно раздумывая о своей жизни и о жизни вообще, вспоминая прошлое, мечтая о будущем…
Но каждый раз, когда я оказываюсь в другом городе и мой вылет задерживается, я думаю только о том, что наш аэрофлот работает еще плохо и вряд ли мне скоро улететь отсюда.

Врезалось ощущение смерти: огромные комнаты несозвучно пусты, тусклый свет лампады, мозглая сырость в углах и срывающийся шепот: "Господи!..".

Пожалуй, самое удивительное в нашей жизни – сны.
Сны всегда разные и всегда не похожие на действительность. И все же бывают сны, которые заставляют просыпаться и задыхаться от боли. От того, что так есть или будет. От того, что уже ничего не изменить.
Я помню сон. Сон–одиночество. Помню, как посреди сна я встаю и в каком–то головокружении иду за почтой. Почему–то без ключа открываю ящик. В нем газеты, журналы и письма. Пять, десять, двадцать, больше писем… Я с жадностью хватаю их, прижимаю к себе – они выскальзывают из рук, падают на пол: пять, десять, двадцать… Я нагибаюсь, собираю их, а собрав, внезапно, но совершенно отчетливо вижу, что открыл не свой ящик.

В моей жизни было много счастья, но чаще бывает трудно, тяготит и подавляет что–то неопределенное, становится страшно. В эти часы отчаяния я думаю, что в жизни будет еще много счастья, и этим живу.

Часто отсутствие глубины в прозе Довлатова – прежде всего, сведение бесконечных счетов с режимом. Вряд ли его прельщал ореол диссидента, узника мысли. Скорее всего, это была та планка, которую он так и не сумел преодолеть, подняться выше и осмыслить пройденный путь не только с позиции корреспондента местной газеты.
Все это как–то мелко и недостойно его таланта. Может, потому его проза воспринимается как нечто спрессованное, единое целое – трудно выделить любимое, особенно близкое.
Сколько нас, не пришедшихся ко двору, не вписавшихся в формат того времени. У каждого – свои личные счеты, но страшно представить, что могло случиться, если бы все мы растратили себя только на сведение этих счетов. Вероятно, умерла бы литература.

В этой стране суждено родиться. Суждено умереть. Жить суждено ли?

Котенок только приоткрыл глаза, едва перебирал лапками, и сами лапки были девственно пушисты и белоснежны, как выпавший ночью снег.
В серых настойчивых его глазах не было ни страха, ни растерянности перед открывшимся миром. В этом мире все было так огромно, велико и неподвластно его детскому осмыслению, вызывало такое искреннее любопытство, изумление и восторг, что к котенку приходили даже отдыхающие соседних корпусов – вероятно, им тоже хотелось посмотреть на мир его глазами.
А через несколько дней я увидел его с перебитым позвоночником – он полз, опираясь на передние лапы, а задние беспомощно волочились следом…
И уже никто не мог помочь ему. И умертвить его ни у кого не поднялась рука.
Потом он умер, так и не поняв, что его убили, не разделив участь тысяч бездомных котов, умер в простой уверенности, что отпущенные ему несколько дней и есть та жизнь, ради которой он появился на свет.
Умер, не узнав, что мир, казавшийся ему прекрасным и неповторимым, раздирают ненависть, и жестокость, и ежедневная борьба за эту самую жизнь. И хотя бы в этом он был благословен.
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • * * *

    - Напечатайте мне срочно шесть фотографий! - 9 на 13? - 117. А почему вы спрашиваете?

  • Книгам и маме

    Алмалык, Ташкентская область – мне где–то лет восемь. Суббота, за окном осень и дождь – телевизора в доме не было, а мама затеяла уборку. Мне было…

  • из серии:

    любимое, Пакулина даже не знала, что этому тексту лет семь, а публикуешь заново - нуют, что уже читали:…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments